Что бы помнили….

Posted: 06.03.2011 by Artavay in Замечательные люди, Интересное


от   usahlkaro
«Молчать больше не могу…»
Главным редакторам газет – «Тбилиси»,
«Вечерний Тбилиси», «Врастан», в редакцию сайта http://www.abkhazeti.ru
Уважаемые господа,
Случай предоставил мне возможность ознакомиться с рукописным материалом о тбилисских событиях пятьдесят шестого года. Тридцать пять лет умалчивал я правду о том, кровавом для Грузии марте и событиях, в которых был и свидетелем и участником. Сегодня, когда завеса секретности спала со многих тайн, правда о тбилисских событиях тех дней, к сожалению все еще не находит объективного освещения или полностью замалчивается.
Прочитанная рукопись о «Добром городе Тбилиси», утвердила меня в необходимости рассказать сегодня не только грузинскому народу, к которому я питаю чувства глубочайшего уважения, но и союзному читателю правду о тех днях. Мало кто знает, что в те дни в забитых ранеными тбилисских больницах не хватало травматологов-ортопедов, поэтому из Еревана на помощь выехала наша группа, из которой в живых сегодня остаюсь лишь я один.
Я обращаюсь к Вам, редакторам тбилисских газет, выходящих на русском, грузинском и армянском языках, с просьбой опубликовать одновременно созданный по моему рассказу очерк и заверяю Вас, что в нем изложена правда, одна лишь правда и ничего кроме нее.
Я заранее выражаю Вам свою признательность.
С глубоким уважением к Вам и Вашим читателям
Акопян Акоп Карпович,
доктор медицинских наук, профессор.
Москва, Кардиологический Центр,16 июля 1991 года.

Валериан Утургаури«В КРОВАВОМ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОМ.»

На этот раз боль не утихала, больше того, становилась все нетерпимее. Вызвали скорую. Через неделю, когда руки были освобождены от капельниц и врачи разрешили ходить, я решил продолжить работу над начатым очерком и облюбовал для этого пустовавший по вечерам стол в конце коридора.
На одной из папок с материалами было написано: «В кровавом пятьдесят шестом».
На третий день мою работу прервал незнакомый голос:
— Простите меня, не могли бы Вы объяснить мне значение слов, написанных на папке.
Передо мной стоял невысокий мужчина, облаченный в больничный халат, с вьющимися седыми волосами, добрыми, умными, живыми и чуточку по-армянски грустными глазами.
— Это название будущего очерка о событиях, имевших место в Тбилиси в 1956 году. Сегодня о них мало кто знает, а я был свидетелем многого, о чем пришло время рассказать.
— Я Вас очень прошу дать на ночь почитать то, что Вы уже написали. Поверьте, это не праздное любопытство.
— Пожалуйста, берите, если Вас это интересует.
Наутро, он пришел взволнованный, не похожий на вчерашнего, с красными глазами и темными кругами вокруг них.
— Я сегодня не спал. Дело в том, что я имею непосредственное отношение к описанным Вами событиям и вспомнить все пережитое оказалось не так просто.
— Неужели Вы были в числе карателей?
— Нет, я был в числе спасателей жертв той кровавой мясорубки и ночью «прокручивал» в своей памяти подробности тех дней. Ведь я единственный, оставшийся в живых из пяти армянских врачей, знавших правду о тех днях. Этой ночью я принял решение рассказать Вам о том, в чем участвовал и убедительно прошу записать мой рассказ и придать ему нужную форму для публикации в грузинской прессе. Это должен узнать сегодняшний Тбилиси, это должна узнать Грузия. Пожалуйста, не откажитесь выполнить мою просьбу.
Я записал все, что поведал мой собеседник, и сейчас ознакомлю вас с отрывками из его рассказа, напечатанного, как он просил, тремя грузинскими газетами в 1991году.
«10 марта, в пятом часу раздался телефонный звонок из Министерства здравоохранения и мне было приказано немедленно прибыть туда. Зайдя в указанную комнату, я застал там своего профессора Христофора Айрапетовича Петросяна, у которого был любимым учеником и ассистентом. Не дав мне открыть рта, он коротко бросил: «Акоп, времени в обрез: у грузин большая беда, едем на помощь. В семь часов жди меня на вокзале у четвертого вагона. Подробности в пути»
Ранним утром на тбилисском перроне пятерых армянских травматологов-ортопедов встречал заместитель министра здравоохранения Грузии. Он предложил поехать в отведенное нам помещение, позавтракать, а затем направиться в больницу. Он не знал нашего шефа, который как команду выдал в ответ следующее: «Немедленно в больницу, завтракать и ужинать будем потом!»
Нас привезли в больницу. Мы вошли в одну, вторую, третью палаты. То, что предстало нашему взору потрясло не только меня, тридцатилетнего врача, но и моих старичков, как я их называл. Я это понял по реакции нашего патриарха – заслуженного деятеля науки, главного ортопеда Закавказья Христофора
Айрапетовича Петросяна.
Несколько слов о нем. Невысокий, крепкого телосложения, усатый, с аккуратно подстриженной бородкой, умным и глубоко пронизывающим взглядом. Образование получил во Франции, работал в Средней Азии, Карабахе и еще где-то, пока не остановился на Институте травматологии и ортопедии в Ереване.
Внешне спокойный, но взрывной до необычайного накала. В этих случаях терял свой высокий академизм, французский политес и заменял все это тирадами на армяно-франко-узбекско-русском сленге. Не раз видел я его в гневе, но таким, как в той больнице, не приходилось. Поняв, что грузинские хирурги валятся с ног, мгновенно оценив обстановку, он превратился в разъяренного тигра. Отбросив все условности начал отрывисто и резко отдавать команды. В нем было столько решительности и энергии, что грузинские хирурги, видевшие его впервые, также как и мы, беспрекословно ему подчинились.
В отведенной нам операционной были тотчас же установлены три стола и началась работа. До этого я кое-что видел на операционных столах, но такого… Раненые шли потоком: юноши, девушки, дети…
Мы работали с грузинскими хирургами в связке. Иногда над одним раненым скрещивались шесть армяно-грузинских рук, боровшихся за жизнь лежавшего на столе. Обрабатывать свои руки, как это положено, не было времени. Спиртовым тампоном стирали с них кровь, а на столе уже ждал новый раненый.
Грузинские врачи, сестры, санитары работали как одержимые. О нас тоже говорить не приходилось. Над нами как набат громыхало профессорское – «Шут ара, шутов!» (Быстрее, быстрее!)
Значение этих слов уже было известно всем и делало свое дело. Наши майки уже можно было выжимать.
Профессор дал нам 30 минут на обед и отдых, а затем вновь пошел поток. Поражало количество раненых с раздробленными конечностями. Они были обезображены гусеницами до такой степени, что собрать кости зачастую было невозможно. О мышцах я уже не говорю. Мы боролись за каждый сантиметр ноги или руки, стараясь его сохранить.
На стол положили шестилетнего мальчика. Он жалобно застонал. Профессор бросился к ребенку. Поглаживая его по головке, нагнувшись, он шептал ему на ушко: «Сейчас, мой хороший, мой золотой, сейчас мы тебе поможем, и все будет хорошо, чуточку потерпи». И тут же команда: «Сурен, пульс! Оник, шприц!»
— Акоп, возьми шприц, мне в глаз что-то попало,- сказал мне Оник. Я ввел иглу. Ребенок затих, можно было приступать к работе. Возвращая сестре порожний шприц, увидел, как по щеке здоровяка-усача Оника стекало то, что ему «попало в глаз» Он был большим добряком, наш Оник, и к детям питал особую страсть. Об этом знал весь институт.
Происшедшее не ускользнуло от зоркого профессорского взгляда и когда ребенка увезли, он выдал то, что давно клокотало в нем:
«Взять бы за космы этих сучек и мордами, мордами в это кровавое месиво в эти раздробленные и отсеченные руки и ноги, чтоб увидели содеянное ублюдками, сосавшими их сучье вымя»!
В полночь нас привезли на государственную дачу. Наш вид поверг хозяйку в смятение, но она быстро подавила его.
« Я приготовила Вам хвойные ванны. Пожалуйста, полежите хоть пятнадцать минут в воде, это снимет усталость, а затем вас ждет ужин. Белье и сорочки оставьте в ванной»
Сопровождавший нас врач сказал, что приедет за нами в 9 утра.
В ответ раздалось профессорское: « Подъем в 7.00, на туалет и завтрак 45 минут, начало работы в 8.00!»
Обедали в больнице. В первые дни, когда было особенно трудно, шеф предложил заменить обед чашкой кофе с бутербродом.
Грузинские врачи делали все, чтобы предупредить наши желания. Помню, как однажды я протянул санитару деньги, попросив его принести мне сигарет. Не прикоснувшись к деньгам, он стрелой бросился выполнять мою просьбу, а врачи-грузины сокрушались над своей «оплошностью», как они это определили.
Когда санитар принес мне сигареты, я вновь протянул ему деньги. Посмотрев на меня, он негромко сказал: «Доктор, я простой санитар, но я ведь человек. Почему Вы обижаете меня?
Шепча извинения за допущенную оплошность, я старался поскорее запихнуть в карман ту злополучную трешку.
Вечером, на тумбочках, что стояли у наших кроватей, мы обнаружили стопки сигарет различных марок. Каждое утро нас ждало свежее белье, и тщательно отглаженные наши сорочки.
К концу второй недели, когда пик спал, коллеги пригласили нас в театр имени Руставели. Заняв места за нами, хозяева негромко переводили. В антракте они рассказывали нам о людях,
чьи портреты украшали стены театра. Разумеется, на нас обращали внимание многие зрители.
В начале второго действия за нашими спинами раздался голос: «Армянских врачей просят выйти». Как выяснилось позже, посланный за нами, войдя в зал, попросил передать по рядам эту фразу. Когда мы поднялись и тихо двинулись по проходу к дверям, зал уже понял, кто мы. Замыкая нашу группу, я слышал, как сидевшие у прохода негромко произносили обращенное к нам одно слово – Спасибо! Дважды кто-то в темноте ловил мою руку и крепко сжимая ее, произносил то же самое — «Спасибо»
С тех пор прошло тридцать пять лет, но я до сих пор ощущаю те руки и слышу произнесенное шепотом «Спасибо»
Аналогичный случай повторился через день, когда коллеги повезли нас поужинать в ресторан на плато фуникулера. Пришлось прервать и ужин: у раненых часто открывалось кровотечение и остановить его было не просто.
К концу третьей недели обстановка облегчилась и мы собрались домой. Не смогу рассказать как тепло и сердечно с нами прощался медперсонал больницы. Больше всего «досталось» профессору. Сестры обнимали его и целовали на прощание, а он, кряхтя от удовольствия, просил их: «Девочки, миленькие, не стесняйтесь, еще раз, пожалуйста».
Накануне отъезда вечером нас приняли Секретари ЦК. Они тепло благодарили нас за помощь и сказали, что приготовили нам сюрприз.
Днем состоялась беседа с двумя представителями «компетентной организации». Содержание беседы сводилось к следующему: все, что мы видели или в чем принимали участие, представляет не только профессионально-врачебную, но в первую очередь государственную тайну. Поэтому мы обязаны держать язык за зубами – на крепком замке. Всем нам дали подписать документ, в котором излагались последствия невыполнения нами предписанного молчания.
Незабываемым было прощание с хозяйкой дома, в котором мы жили. Седая, красивая грузинка, поблагодарив нас, перекрестила каждого, и пожелав счастливого пути, произнесла на прощание: «Да хранит Вас Господь»! Разве такое забудешь?
Рано утром, разместившись в двух ЗИМ-ах, мы покатили домой, но как вскоре поняли, нас везли в противоположную от Еревана сторону. Трижды по дороге нас ждали накрытые столы, на которых не было только птичьего молока. В первом ресторане шеф дал мне знак, чтобы я расплатился с официантом.
Внимательно выслушав меня, тот сказал: « Уважаемый доктор, обратили ли Вы внимание на то, что ресторан пуст и кроме вас здесь нет никого. Это происходит потому, что весь город знает, кого мы сейчас принимаем и никто не осмелится своим присутствием обеспокоить вас. А теперь представьте, как отреагирует этот город, узнав, что я взял у Вас деньги за обед. Вы знаете чем это кончится? Меня тотчас отправят в дом умалишенных, вот чем это кончится! Разве гуманно с Вашей стороны поступать со мной так?
Я вспомнил тбилисского санитара и понял, что вновь влип.
Я открывал для себя Грузию, которую, как оказалось, знал плохо. Посмеявшись с официантом, я, к его удовольствию вернулся на свое место и больше подобных оплошностей нигде в Грузии не совершал.
Поздним вечером свет фар остановился на щите с надписью «Гагра». Мы поняли где находимся. Нас ждали в прекрасном санатории, а сопровождавшие коллеги сообщили, что Минздравом Армении удовлетворена просьба грузин и нам предоставляется внеочередной месячный отпуск, которым займутся грузины на одном из своих курортов. Они остановились на Гагре.
Должен сказать, что ни до этого, ни после, я так не отдыхал. Это была сказка. Мы были окружены людьми, излучавшими тепло, старавшимися устроить наш отдых как можно лучше. Это им удалось.
Вот такова история моего участия в событиях 56-го года в Тбилиси.
Акоп Карпович, мне помнится, что в 56-ом число убитых определялось четырнадцатью, а число раненых – чуть больше. Это не вяжется с Вашим рассказом.
Че-пу-ха! Ложь, ложь и еще раз ложь!
Судите сами. Только нашей совместной бригаде пришлось обработать не менее сотни раненых, а ведь мы были не одиноки.
Ежели их было 20 или 30, как Вы говорите, зачем понадобилось Минздраву Грузии вызывать помощь из Еревана? Или у Грузии не было своих травматологов и ортопедов? Были, да еще какие блестящие специалисты были в то время в Грузии. Но их не хватило в те дни. Вот и ответ на Ваш вопрос.
Что привело Вас сюда, в Московский кардиологический центр?
Когда грянула у нас беда, на третий день я развернул в Спитаке лазарет и приступил к работе, которая не прекращалась даже ночью. Вскоре ко мне прибыли из Еревана два человека и спросили, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь? Ответив им, я поинтересовался общей обстановкой. Рассказывая о ней, они упомянули грузинских врачей, работавших неподалеку.
— Как они? – спросил я.
— Работают как машины, без перерывов.
В памяти встал 56-ой и наша совместная работа в Тбилиси.
— Не о том я вас спрашиваю. Как работают грузинские врачи, я знаю лучше вас. Вы мне скажите, все ли у них есть? Горячий чай, кофе, еда, постель?
— Не знаем.
Так зачем вы здесь? Бегом туда, проверьте и организуйте все, как надо и не забудьте про сигареты, берите с запасом. И уже в вдогонку машинально прорычал профессорское: «Шут арек, шутов»!
Я поймал себя на том, что невольно повторяю своего учителя Христофора Айрапетовича. Ведь теперь, когда не было в живых ни его самого, ни его доцентов, работавших в той тбилисской группе, я должен был заменить их всех и сделать это так, как подсказывала моя совесть. На двадцатый день утром я встал с большим трудом и пошел к операционному столу в надежде, что за работой полегчает. В полдень потерял сознание. Работавшие рядом французы определили, что накануне у меня произошел инфаркт. Он был третьим. Вот и приехал в Москву, жить ведь хочется…»
В заключение очерка мне остается сообщить вам, что Акоп Карпович Акопян проживает в Ереване на улице Руставели.

Мы познакомили вас с отрывками из очерка В.Утургаури, опубликованного 11 сентября 1991 года, согласно просьбе профессора Акопяна, тремя тбилисскими газетами на русском, грузинском и армянском языках. Нами цитировался текст из «Вечернего Тбилиси».

События в Тбилиси в марте 1956-го…

Валерий Каджая

 

«Не допустим критики Сталина» — под этим лозунгом с 5 по 10 марта 1956 года проходили митинги и манифестации в Тбилиси. Они были разогнаны стрельбой из автоматов в ночь на 10 марта. А 8 марта мы с моим дружком – одноклассником Тариэлем Маруашвили с последних двух уроков ушли «на шатало».

Слово это русского корня, от «шататься», но среди тбилисских школяров стало интернациональным. Даже в грузинских школах говорили «цавидэт шаталозэ», то есть «пойдем на шатало», что означало удрать с уроков. Учился я тогда в седьмом классе, мне еще не исполнилось четырнадцати. Тариэл накануне был «в городе», так мы, жители рабочей окраины Надзаладэви (Нахаловки), называли центр Тбилиси, и описывал совершенно фантастические картины, которые он накануне наблюдал на проспекте Руставели. Ну прямо как в кинофильмах про Октябрьскую революцию.

Сначала мы разбежались по домам: отнести портфели и поесть. Договорились встретиться у ПВРЗ (Паровозо-вагоноремонтный завод им И. В. Сталина, бывшие железнодорожные мастерские, цитадель тифлисского пролетариата, там будущий вождь и учитель трудящихся всего мира организовал в начале прошлого века марксистский кружок, там же работали в разное время будущий великий пролетарский писатель Максим Горький и будущий всесоюзный староста Михаил Калинин).

У ворот ПВРЗ толпой стояли рабочие, возбужденно жестикулируя и споря. Тут подъехала полуторка с портретом Сталина на радиаторе. Водитель вылез на подножку и стал громко звать: «Бичебо, акэт! Ленинис моэданзэ цавидэт! – Ребята, сюда! Поедем на площадь Ленина!» Площадь Ленина, бывшая имени Берия, а еще раньше – Эриванская и была самым центром города, там находилась до революции городская дума, а теперь – Исполком городского совета.

Забыв про Тариэла, я залез с молодыми заводчанами в кузов, и кавалькада машин двинулась вниз по Советской улице. Советская улица – одна из самых оживленных магистралей, и проезжавшие водители охотно присоединялись к великому почину. Автомобильные гудки перемежались скандированием: «Ленин – Сталин – Мао Цзедун!»

Дело в том, что в эти дни в Тбилиси находился маршал Джу Дэ, и к тому же еще не остыла и была у всех на устах песня великой дружбы и любви: «Москва – Пекин, Москва – Пекин, идут, идут, идут народы…», и далее: «Сталин и Мао слушают нас…»

О том, что Мао выступит – и очень резко — против критики культа личности Сталина, мы тогда еще ничего не знали. Ничего мы не знали и том, что эта критика прозвучала всего две недели назад на ХХ cъезде КПСС в закрытом докладе Хрущева. Но народный телеграф быстро разнес по стране ошеломительную новость. Правда, говорили об этом вполголоса и оглядываясь по сторонам. Критика Сталина? Это не укладывалось в голове.

Всего три года назад за подобное сажали и даже расстреливали. И тем не менее слухи, шедшие из Москвы, были похожи на правду. Ведь в последние три года все упоминания о Сталине исчезли из докладов и выступлений высших партийных руководителей и из передовиц «Правды», «Известий» и других центральных газет. А тут вот такие удивительные вести…

Пятого марта в годовщину смерти вождя студенты Тбилисского университета имени И. В. Сталина устроили импровизированный митинг. Там впервые прозвучал сакраментальный призыв: «Не допустим критики Сталина!» Поскольку митинг был стихийный, никем не санкционированный, это уже явилось своего рода вызовом властям. Однако митинг не разогнали, из участников его никого не арестовали, и осмелевшие студенты на следующий день продолжили бузу.

К университетским присоединились студенты близлежащих медицинского и педагогического институтов. Провели у себя митинг и студенты второго после университета по численности вуза – Политехнического института. И опять никого не разогнали. И тогда 7 марта студенты устроили демонстрацию: от университета их колонна прошла с портретами Сталина по проспекту Руставели к площади Ленина, скандируя «Дыдэба дыд бэладс! — Слава великому Вождю». Это минут сорок ходьбы обычным шагом. Ну а на следующий день к студенческим волнениям присоединились молодые рабочие и вся остальная учащаяся молодежь.

Площадь Ленина, когда мы туда добрались, была до отказа забита митингующими. По размерам она составляет не более одной восьмой Красной площади в Москве, но народу набилось там тысяч сто или более – вот уж поистине как сельдей в бочке. Над толпой реяли флаги, высились портреты Ленина, Сталина, Маркса, членов Политбюро и даже, хорошо помню, Пушкина. В общем, что было, то и притащили. С трибуны, сооруженной у горисполкома, выступали ораторы.

Один из них, энергично размахивая кулаками, стал кричать, что в горисполкоме есть панно, на котором изображены Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин, его всегда вывешивали на праздники, а почему сейчас прячут? Толпа угрожающе загудела, в помещение ринулись добровольцы, и минут через пятнадцать под одобрительные вопли панно повесили на фасаде горисполкома.

Обстановка накаляется

Потом выступали известные поэты Иосиф Нонешвили, Ираклий Абашидзе, Карло Каладзе и многие другие и под бурные овации читали стихи, посвященные Сталину. Тут какой-то мужик залез на трибуну и стал возмущаться, почему нет Григола Абашидзе: «Сталинскую премию хорошо было получать, а сейчас спрятался?».

Абашидзе Григол – лауреат Сталинской премии 1951 года, автор текста гимна Грузинской ССР. Я уже не помню дословно первоначального текста этого гимна, но, как и в «большом» гимне Михалкова – Эль-Регистана, величальные строки великому Сталину там, разумеется, имели место быть. Потом кто-то потребовал, чтобы явился Мжаванадзе, тогдашний первый секретарь ЦК КП Грузии. Он, конечно, же, не явился, и самые пассионарные, то есть пламенные, а точнее, возбужденные, двинулись к ЦК КП Грузии.

Здание ЦК находилось всего в 10 минутах ходьбы от площади Ленина. Там уже народу было будь здоров, да еще мы добавились, теснотища – не протиснуться. Чтобы лучше видеть происходящее, я залез на дерево. Толпа ревела, скандируя все те же имена, но добавилось еще «Джу Дэ! Джу Дэ!». Почему-то все думали, что маршал тоже там, в ЦК. И вот, наконец, вышел на балкон сам Василий Павлович, генерал-лейтенант, в войну бывший членом военного совета одной из армий, когда и подружился с Хрущевым, членом военного совета фронта, в который эта армия входила.

Придя к власти, Никита Сергеевич тут же, осенью 1953-го, назначил Мжаванадзе начальником Грузии. Личность эта была в высшей степени невыразительная: недалекий, необразованный, нерешительный… Бледный, с трясущейся челюстью, он что-то мямлил с балкона, и я с противоположной стороны улицы, даже с дерева, ничего разобрать не мог. Помню, потом те, кто стоял поближе, говорили, что Мжаванадзе якобы сказал: «Сталин был и останется нашим вождем, нашим знаменем», – и еще что-то в том же духе. И это после только что завершившего свою работу ХХ съезда, на котором Мжаванадзе был делегатом и полностью поддержал Хрущева. Но своя шкура всегда дороже.

В тот же день ближе к вечеру я успел еще побывать и у монумента Сталину на набережной имени Сталина. Там митинг мне понравился гораздо больше, потому что было, как в театре. Я и здесь залез на дерево и, как из ложи бенуара, видел все, что происходило у подножия монумента, превращенного то ли в трибуну, то ли в подмостки: живой ряженый Ленин обнимал ряженого Сталина и громко кричал: «Дыдэба дыд Сталинс! – Слава великому Сталину!» И следом толпа с воодушевлением повторяла этот призыв.

В свою очередь, Сталин, как и положено верному ученику, провозглашал в честь своего Учителя: «Дыдэба дыд Ленинс! – Слава великому Ленину!» И снова мы хором повторяли призыв. Пели хором песни о Сталине, читали стихи о Сталине, говорили речи о Сталине, но последние разобрать было совершенно невозможно, кроме лозунга, которым заканчивал свою речь почти каждый оратор: «Сталин умер, но дело его живет!»

Стрельба в толпу

Все это было очень интересно, а главное необычно. Поэтому на следующий день я с утра опять пошел не в школу, а «в город». Несмотря на ранний час, на проспекте Руставели было уже полным-полно народу, а демонстранты все прибывали и прибывали. К полудню, казалось, весь Тбилиси собрался сюда. На площади Ленина и у монумента на набережной не прекращались (еще с прошлого вечера!) ставшие перманентными митинги.

Я мотался оттуда сюда, а отсюда туда. И таких, как я, подростков было огромное количество. Мы глазели, забравшись на деревья, ездили на машинах, радостно подхватывали любое скандирование и любой лозунг.

Я забыл и про время, и про голод. Впрочем, все кафешки, в отличие от заводов и фабрик, работали, все бойко торговали. Один раз я купил хачапури сам, дважды меня угощали пирожками взрослые дяди: грузины-народ хлебосольный. Часов я тогда еще не имел, помню, что уже стемнело, монумент ярко освещал прожектор.

Тут очередной оратор стал говорить в микрофон, что сегодня день рождения верного друга и соратника великого Сталина товарища Молотова и предложил послать ему приветственную телеграмму. Толпа с величайшим энтузиазмом восприняла это предложение, и снова пассионарии, сопровождаемые подростковой мелюзгой, двинулись «во исполнение».

От монумента мы, прирастая по пути новыми пассионариями и просто попутчиками, уже довольно внушительной массой вышли к Дому связи (Центральному телеграфу) все на тот же проспект Руставели. Здесь и так народу скопилось предостаточно, плюс мы, и стихийно образовался митинг. В честь дня рождения Вячеслава Михайловича. Я привычно устроился в «бенуаре».

Пассионарии составили текст телеграммы, а самые буйные полезли в Дом связи отправлять поздравление в Москву. И тут раздались выстрелы, после которых последовал страшный тысячеголосый протяжный вой: «Ааааа…». Меня сдунуло с дерева словно вихрем и со всей массой орущих людей понесло вниз к набережной. Запомнилось только, как тяжело было дышать, и как упал чуть левее и впереди меня мужчина, и как толпа пробежала по нему…

С тех пор, хотя я и постарел уже, в любой толпе начинаю испытывать страх, а в переходе метро в часы пик что-то беспричинно начинает сжимать грудь и противно сосать под ложечкой.

Уже много лет спустя прочел, как расстрел демонстрантов в Тбилиси объяснял Хрущев итальянским партийным товарищам. Они очень неодобрительно отнеслись и к его докладу, и к событиям в Тбилиси. Об этих событиях трубили все СМИ мира, но молчали в тряпочку все газеты, а также радиостанции Советского Союза, кроме одной: в Тбилиси всю ночь и весь день 10 марта крутили по городской сети тексты обращения ЦК КП Грузии и ЦК ЛКСМ, а также приказ начальника тбилисского гарнизона.

Но об этом позже, а пока о том, что сказал Никита Сергеевич: «В Советском Союзе содержание доклада сразу все поняли правильно. Не поняли только единицы, о чем говорит то, что из партии по этому поводу исключили пять-семь человек. В Тбилиси в день годовщины смерти Сталина к его памятнику сначала приходили дети, потом появились старшие, потом тысячные толпы. Нашлись ораторы, выступавшие против партии и правительства.

Из Москвы пришло указание об охране зданий ЦК, почты и телеграфа. Коменданту был дан приказ установить порядок в городе, потребовать, чтобы толпа разошлась. А там уже образовались две группы, одна из которых направилась к почтамту, где были войска. Толпой ворвались на первый этаж, стали пробиваться на второй, сделав несколько выстрелов в солдат. Один из солдат самовольно дал очередь из автомата, толпа разбежалась. Окруженные броневиками остатки толпы около памятника Сталину пытались прорваться, в результате несколько человек были убиты…»

Сколько убито? Об этом Хрущёв не сказал. И по сей день неизвестно, сколько людей погибло в ту ночь. Весьма компетентный человек и мой хороший друг, бывший долгие годы в высшем руководстве Грузии, ныне покойный Отар Черкезия очень осторожно поведал мне, что не более 60 человек, хотя народная молва упорно утверждала, что не менее тысячи. Но коль скоро сам Хрущев признал, что были убитые, значит, так оно и было. И уж если он сказал, что убитых было несколько человек, то, значит, их было, по меньшей мере, несколько десятков, однако точное количество не известно до сих пор. И это удивляет больше всего.

Можно понять, почему молчали в 1950-х, — тогда еще не оттаяли от сталинского оледенения. Но потом? Особенно при Гамсахурдиа? Этому яростному врагу советской власти и всего коммунистического, яростному русофобу, казалось бы, сам Бог велел обнародовать списки невинно убиенных и почтить их скорбную память. Ничего этого первый президент свободной Грузии не сделал. Нынешний президент Михаил Саакашвили тоже хранит на сей счет молчание, хотя к тем событиям совершенно не причастен: он тогда ещё на свет не народился.

Почему же до сих пор не проведено полное расследование по факту событий 9 марта 1956 года в Тбилиси? Неужели непонятно, что недоговоренность остается лежать тяжелым осадком в душах грузин? Если погибли документы в Грузии – все архивы республиканского КГБ были уничтожены по указанию Гамсахурдия (sic), — то ведь, несомненно, хранятся документы в Москве, на Лубянке. Что мешает их обнародовать? А может это молчание выгодно по мотивам сугубо политическим? Пока народная молва не опровергнута или не подтверждена официально, она подспудно живет и, когда это надо в политических целях, хорошо подпитывает антирусские настроения.

Я абсолютно уверен, что приказ стрелять в толпу был дан из Москвы, но также уверен в том, что просьба об этом пришла из Тбилиси. И даже не просили, а скорее всего умоляли партийные руководители Грузии, потерявшие контроль над ситуацией. Точно так же спустя 36 лет, 18 апреля 1989 года, партийно-советский конклав Грузии в страхе перед собственным народом высказался за применение военной силы, чтобы разогнать митингующую молодежь с проспекта Руставели. Теперь известно, как возражал против этого генерал Родионов, тогдашний командующий Закавказским военным округом.

Однако партийная верхушка в Москве больше поверила партийной верхушке в Тбилиси.
Но больше всего поражает, что в марте 1956-го грузины столь рьяно выступили в защиту Сталина: ведь именно он и его подручные выкосили цвет грузинской нации. Чингизид Тамерлан и перс Шах-Аббас не принесли Грузии такого урона, как грузин Джугашвили, принявший имя Сталин! И тем не менее… Хотя разве не ясно, что ночью 9 марта в Грузии вновь стрелял Сталин, точнее, система, им созданная. Вот уж поистине, Сталин умер, но дело его продолжало жить.

Город усмирён

Утром 10 марта я, как обычно, отправился в школу, но после уроков непреодолимая сила любопытства потянула меня в «город». Он был пустынен. Редкие прохожие, не глядя по сторонам, быстро шагали по своим делам. На Вокзальной площади, у Дома связи, на площади Ленина, у Дома правительства и у монумента на набережной стояли бронетранспортеры.

На стенах повсюду белели листовки, отпечатанные, видимо, ещё накануне вечером и расклеенные ночью. Я прочел одну из них. Текст оказался не просто знакомым, я уже знал его наизусть. Потому что именно его, пока я собирался в школу, передавала вместо гимнов Советского Союза и Грузинской ССР и новостей с металлической и холодной методичностью городская радиотрансляционная сеть: «К коммунистам, комсомольцам, к рабочим и служащим, ко всем трудящимся Тбилиси!» — это было обращение ЦК КП Грузии, ЦК ЛКСМ Грузии и приказ начальника тбилисского гарнизона. Вот текст обращения.

«Дни с 5 по 9 марта были для трудящихся Тбилиси днями траура, когда отмечали скорбные даты кончины и похорон И. В. Сталина. В эти дни труженики Тбилиси вышли на площадь к монументу Сталина для того, чтобы почтить его память. Эти чувства вполне естественны и понятны.

Однако в эти траурные дни нашлись бесчестные люди – дезорганизаторы и провокаторы, которые пытались использовать скорбные чувства сынов грузинского народа во вред великому делу Ленина, которому посвятил свою жизнь И. В. Сталин.

Они встали на путь бесчинства, нарушений общественного порядка с целью помешать нормальной работе учреждений, предприятий, учебных заведений и жизни города.
Центральный комитет Коммунистической партии Грузии и Центральный комитет Ленинского коммунистического союза молодежи призывают всех коммунистов и комсомольцев, всех советских патриотов, кому дорого дело социализма, дело народа, немедленно восстановить порядок в городе, обуздать дезорганизаторов и провокаторов, обеспечить нормальную работу всех учреждений, учебных заведений. ЦК компартии и ЦК ЛКСМ обращаются и к тем гражданам Тбилиси, которые оказались обманутыми провокаторскими элементами, и призывают их немедленно вернуться к своим обычным занятиям. ЦК КП Грузии и ЦК ЛКСМ Грузии выражают уверенность в том, что коммунисты и комсомольцы твердо поведут за собой всех трудящихся и обеспечат нормальную жизнь города».

А приказом начальника тбилисского гарнизона коменданту города предписывалось ввести с 10 марта 1956 года военное патрулирование. Лиц, нарушающих общественный порядок и мешающих нормальной жизни города, приказано было задерживать и направлять в милицию для привлечения к ответственности.

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s